0
1192 plays
0:00
0:00
Advertising will end in 
skip_previous
play_arrow
pause
skip_next
volume_up
volume_down
volume_off
shuffle
shuffle
repeat
repeat_one
repeat
share
speed
view_headline
NOTHING FOUND!
close
close

Наталья Андрюшаева в диалоге об искусстве

Share
Text version

Т. Сова: Дорогие друзья, здравствуйте. Две недели простоя в подкасте «SovART» сделали свое дело. Передо мной сидит очередной гость, замечательная художница в зеленой рубашке, а в зеленой рубашке она, неверное, не случайно, дорогие друзья, потому что две недели окончательно расставили все точки на «ё», и у нас все-таки вроде бы пахнет летом. Боюсь, правда такие слова в космос произносить, вдруг завтра снег выпадет, но ничего, попробую. Передо мной сидит девушка, которую зовут Наталья Андрюшаева. Мы тут долго рассуждали, какого цвета ее фамилия, если у кого-то на этот счет идеи или ассоциации, присылайте свои варианты, буду очень рада. Мне кажется, грейпфрутового цвета.

Н. Андрюшаева: Конечно же, нет. Она алого цвета, и я вижу ее на черном знамени висящем, пожалуй, на Госдуме.

Т. Сова: Вот собственно и Наталья Андрюшаева. Без здрасьте, без привет, вот так вот ворвалась.

Н. Андрюшаева: Приветствую всех.

Т. Сова: Привет, Наташ. Красная фамилия на черном знамени совсем не по-летнему, надо понежней. Художница, значит, поговорим мы сегодня о нелегком пути художника в современном мире, о молодой художнице, и вообще о слове «формат, не формат», которое существует практически везде, и об идейности, я все-таки надеюсь. Я стараюсь у каждого молодого художника или творца, которые приходят сюда, спросить, что человек несет, ради чего он это делает и что уже удалось. Наташа, мы с тобой начали разговаривать о твоем творческом пути, с чего все начиналось. Художественная школа.

Н. Андрюшаева: Да. В общем, училась я когда-то давно в художественной школе. Целый год продолжалось это безобразие, но, в конце концов, меня оттуда выгнали, потому что я была двоечницей и не умела рисовать.

Т. Сова: Не умела или ленилась?

Н. Андрюшаева: Ленилась. Там было скучно.

Т. Сова: Ты сама пошла в художественную школу?

Н. Андрюшаева: Да, я пошла сама. Меня туда отдали в качестве арт-терапии. Дело в том, что в школе преподавателей беспокоила тема картинок, которые я все время рисовала во всех тетрадях. Там было много мертвецов, гробы. Тема не изменилась и по сей день. Меня отдали в художественную школу, чтобы предать этому какое-нибудь оформление, какой-нибудь вектор.

Т. Сова: Подобающий вид какой-то.

Н. Андрюшаева: Так или иначе. Со школой как-то не очень получилось. Потом в возрасте 15 лет я поступила в художественное училище в городе Пемза. Замечательное место.

Т. Сова: Без художественной школы?

Н. Андрюшаева: Можно сказать, что без. На самом деле я поступила туда абсолютно случайно. Проучилась я там 4 года и получила образование художник-постановщик. Успела поработать во множестве разных театров. Далее я сразу после училища поступила в Санкт-Петербургскую художественную промышленную академию имени Штиглица, а раньше она была имени Мухиной Веры Игнатьевны.

Т. Сова: Что же там? Я не просто так спрашиваю, чтобы потом выпустить твою автобиографию на дисках.

Н. Андрюшаева: Было бы здорово.

Т. Сова: Может быть и для того, просто поподробней тогда расскажешь для того чтобы узнать, как формировалось твое видение. Оно как-то менялось с течением времени? Оно скакало туда-сюда и вернулось на прежнее место? Как формировались твои взгляды и что на это влияло?

Н. Андрюшаева: О взглядах говорить сложно. Сейчас мне кажется, что мои взгляды никогда не менялись, но возможно через час мне будет казаться иначе. Я считаю, что я редкострельный человек, и всегда думала одно, даже с самого детства.

Т. Сова: Всегда думала одно, как родилась, думала это одно и до сих пор его думаешь.

Н. Андрюшаева: Даже более того я даже не думаю совсем ничего, зачем это нужно, если можно просто видеть и передавать это. С другой стороны, здесь мы уже попадаем в ловушку того, что передавать, что мы видим, как можно точнее нас заставляет делать по-настоящему безумные произведения. Надеюсь, что ты понимаешь, о чем я?

Т. Сова: Я понимаю. Надеюсь, что слушатели понимают. Мне интересно тебя вернуть к теме формирования взглядов. Я так понимаю, ты человек с образованием?

Н. Андрюшаева: Можно и так сказать.

Т. Сова: Так вот к чему я веду, сейчас бытует мнение, что классическое художественное образование зарывает все новаторские интересные идеи развития куда-то в землю.

Н. Андрюшаева: Это так.

Т. Сова: Что же оно у тебя куда зарыло? Это мне интересно. Я в связи с этим и спрашиваю по поводу взглядов. Что-то переломили в тебе преподаватели в училище, потом в академии? Или они как-то помогали? Потому что я не раз разговаривали с людьми, которых выгоняли их тех же академий, училищ именно за какие-то идеи, необычные, новаторские. Мне хотелось бы у тебя спросить, насколько преподаватели сейчас умеют помогать? Насколько тебе помогали в том, чтобы ты себя нашла в том поприще искусства?

Н. Андрюшаева: Начнем с того, что преподаватели не могут помочь в этом.

Т. Сова: Но они могут не мешать, как говориться.

Н. Андрюшаева: Да, но дело в том, что это противоречит самой сути постсоветской школы. Преподаватели у нас лютой советской закалки, которые хотят сорвать все мясо с костей своих учеников. Не знаю, зачем они это делают, надеюсь, что они хотя бы получают от этого удовольствие. Лучше чем художественное училище я придумать не могу, потому что после него я уже успела посмотреть на другие. Образование было действительно качественным, кроме того, что меня не пытались ломать через колено и заставлять забыть меня обо всем, что я не хочу войти в эти жесткие рамки академической школы. Мне разрешали там быть собой. Сначала им не нравилось, потом они смерились. Я закончила училище с красным дипломом, с похвалой. В Мухе совсем по-другому обстояли дела. Надеюсь, что со временем там все будет лучше.

Т. Сова: Понятно. Я на самом деле, не впервые слышу о том, что в училищах царит очень хорошая атмосфера, творческая, именно такая, какая она должна быть. Интересно просто насколько до академического образования и после изменилась твоя направленность, твоя позиция в искусстве, что все-таки оно поменяло?

Н. Андрюшаева: Академическая школа повлияла на меня серьезно, потому что я попала туда в юном возрасте, ничего не умея. Я быстро ее восприняла, но другая школа, построенная на кубизме, с декоративным подходом, мне он показался приятным, поскольку художник-постановщик так или иначе мыслит декоративно, и не принять это было сложно. Но стать после этого кубистом, простите, нет. Начать любить Матисса, мне это не дано.

Т. Сова: В каждом училище пропагандируют свое.

Н. Андрюшаева: Всех введут в музей и заставляют копировать его абсентовые видения.

Т. Сова: То есть были какие-то попытки тебя формировать и запихивать в рамки.

Н. Андрюшаева: Были такие попытки, это было очень смешно. Во время обучения в академии и спустя два года я не писала ничего для себя. Спустя два года не было желания, я подумала, что я больше не художник, что во мне его убили все.

Т. Сова: Что происходило дальше? Как ты этот момент прожила?

Н. Андрюшаева: Прошло два года.

Т. Сова: Творческий кризис все-таки, как ни крути.

Н. Андрюшаева: Творческий кризис — это лучшее время в жизни художника.

Т. Сова: Это в цитатник «SovART» потом запишем обязательно.

Н. Андрюшаева: Как и политическое не спокойствие — лучшее время жизни страны.

Т. Сова: Чтобы было с чем сравнить в первую очередь, потому что начинаешь ценить вещи после таких периодов.

Н. Андрюшаева: Более того, когда закрывается одна дверь, открывается другая. Перестав много рисовать, я стала много писать.

Т. Сова: Чем тебе легче выразить образ, эмоцию словом или все-таки мазком?

Н. Андрюшаева: Я не вижу разницы. Если бы у меня были проблемы с руками, и я не могла бы рисовать и писать, я бы все время говорила, потому что точно так же свою мысль можно выразить, говоря на людях.

Т. Сова: Настолько ли слово образно?

Н. Андрюшаева: К сожалению не русское. Нам придется перейти в сферу филологии.

Т. Сова: Ну чего уж там, можно же чуть-чуть скакануть и обратно вернуться.

Н. Андрюшаева: Увы, русский язык кастрирован. Все нормальные люди это понимают.

Т. Сова: Когда? Какой период?

Н. Андрюшаева: Это происходило медленно, постепенно.

Т. Сова: Такое медленное несчастное кастрирование языка. Можно же как-то воспитать его обратно и чего-то пришить ему.

Н. Андрюшаева: Абсолютно ничего сделать нельзя. Я пессимист. Я считаю, что ничего не сделаешь, но это по-своему смешно.

Т. Сова: Не такая ли ситуация вообще с живописью в России? Ничего там не отрезали нигде?

Н. Андрюшаева: Обрати внимание на ситуацию с живописью во всем мире.

Т. Сова: Если говорить о ситуации с живописью во всем мире, то можно хотя бы говорить о просвещенности людей о том, что происходит там. Есть какая-то общность, и люди более осведомлены, и есть какой-то резонанс, они могут об этом рассуждать, обсуждать. У нас это является каким-то таинством. Я не говорю о продвинутой касте ребят и молодежи, которая является завсегдатай на арт-тусовке. Я говорю об обычных людях, о нашем советском прошлом, которое тащится хвостом, с недоумением глядящем на стены. Совершенное отсутствие заинтересованности. Это у нас как выход в свет. В этом не надо разбираться, и просто можно сказать красиво это или нет. Какая-то поверхностность.

Н. Андрюшаева: Поверхностность свойственна массе людей всегда, с этим ничего не сделаешь.

Т. Сова: С чем ты думаешь связано, что у нас это совершенно не развито?

Н. Андрюшаева: Разумеется с политикой. Нашей стране искусство не нужно, с ним борются.

Т. Сова: Почему ты так считаешь? Потому что до сих пор много проблем в других отраслях? Может потому что говорят, что другие страны лучше живут?

Н. Андрюшаева: У этой страны всегда было много проблем. Дело в том, что легче бороться с вымышленными проблемами, чем решать настоящие. Именно поэтому до искусства в ближайшую тысячу лет никто не дойдет.

Т. Сова: Ты совсем пессимист. Даже мои пра-пра-правнуки и те не доживут.

Н. Андрюшаева: Не факт, что эти тысячи лет человечество выживет, во что я не верю.

Т. Сова: Ты веришь в конец света?

Н. Андрюшаева: Я на него надеюсь.

Т. Сова: Ты его не изображаешь никак в своем творчестве?

Н. Андрюшаева: Конечно. Мне очень повезло. В этом году было событие, которое устраивали мои друзья, оно называлось «Фестиваль Конца света», по большей части музыкальный. Он проходил в клубе в течении трех дней. Там была мой первая личная выставка, где у меня была возможность создать свой угол, сделать все, что возможно. Я не упустила возможности выпендриться и поразилась тому, насколько искренне все, кто участвовал во всем фестивале. Насколько мы искренне надеемся на этот конец света. Мы рассчитываем на него, как на счастливый исход всего того, через что мы вынуждены проходить.

Т. Сова: Все-таки ты считаешь человечество никак не спасти, ничем не вытащить? Нет уже красоты, которая спасет мир? Никакими средствами?

Н. Андрюшаева: Зачем красоте спасать мир.

Т. Сова: К вопросу о том, что сейчас несет искусство. Раньше искусство или живопись как минимум должна была быть красивая.

Н. Андрюшаева: Смотря когда раньше.

Т. Сова: До 1900 года она точно должна была быть красивой.

Н. Андрюшаева: Сложно говорить о таких вещах в масштабе всего мира.

Т. Сова: Давай о России.

Н. Андрюшаева: Нам проще взять одну страну.

Т. Сова: Давай вообще о Петербурге.

Н. Андрюшаева: Да, конечно. Мне, например, проще было бы говорить о стране в целом, потому что меня очень это все волнует.

Т. Сова: Давай я абсолютно не против. Я не собираюсь заниматься глобализмом, я просто хочу понять, что сейчас происходит в России, в Петербурге и в Москве, потому что все-таки есть такая страна «Москва-Питер». Есть другая страна Россия. Принято считать, что у нас что-то развивается, но хочу сказать, что ситуация не везде такая и не во всем. Хотелось бы с тобой поговорить о том, что же этому мешает, почему у нас все стопориться и до сих пор все консервативно

Н. Андрюшаева: Все консервативно, ответ будет удивительно прост, потому что все консерваторы. Никому не нужно что-то новое.

Т. Сова: И тебе тоже?

Н. Андрюшаева: Я на самом деле, я не думаю об этом. Я не хочу открывать свои собственные новые школы. Я не хочу нести в мир чистое доброе светлое и так далее. Я абсолютно ничего не хочу менять. Ты задала очень интересный вопрос. Что выражают современные художники? Что они говорят?

Т. Сова: Для чего? Ты сейчас перечислила все, для чего можно чего-то делать, Менять, внести новую струю. Вроде как ничего из этого тебе не нужно, что тогда? Почему?

Н. Андрюшаева: Я хочу только одного в своем творчестве — я хочу констатировать то, что я вижу. Недавно у меня был интереснейший разговор с одним человеком, который сказал, что на его взгляд и на взгляд других галерейщиков творчество человека, который выкладывает свою глубину почему-то не нужно. Это не нужно никому, это не интересно людям, не интересно тем, кто делает крупные выставки, потому что люди сейчас не интересуются людьми. Люди интересуются тенденциями, массой.

Т. Сова: Искусство все-таки контекстное сейчас у нас? Если оно будет вырвано из этого контекста, оно перестанет существовать совсем. Ты приверженец этого мнения? Или это твой друг галерист приверженец этого?

Н. Андрюшаева: Это мой друг, но дело в том, что контекстным искусство стало совсем недавно. Ты уверена, что оно было таким?

Т. Сова: Нет, оно не было. Это опять же влияние запада и тенденция современного искусства быть контекстным.

Н. Андрюшаева: Да, но у России всегда был свой собственный путь. Зачем нам идти какими-то другими путями. Даже в такой естественной вещи как живопись. У нас свои пути, зачем нам думать их мозгами.

Т. Сова: В этом я с тобой абсолютно согласна, но все-таки, что сейчас несет молодой творец? Любой вообще? Для денег, я так понимаю.

Н. Андрюшаева: Можно ли это назвать творчеством...

Т. Сова: Давай поговорим об этом. Потому что все-таки люди, которые занимаются сейчас выставками, которые пытаются открыть галерею, хотя это дело по рассказам совершенно неблагодарное и убыточное, все равно они пытаются это делать и зарабатывать. Привлекают художников, которые пишут то, что создаст вспышку в мозгу зрителей. Когда зритель придет, он просто ахнет, замрет. Сейчас знамениты картины финского художника, который очень любит писать мух, у него везде мухи. Он является чем-то невероятным. Все смотрят и восхищаются, а человек просто мух пишет.

Н. Андрюшаева: Может он не просто мух пишет.

Т. Сова: Конечно, я тебя сейчас специально развожу на эмоции. Я хочу от тебя какой-то ответ услышать. У меня есть на этот счет свое определенное мнение, я разговаривала с ним об этом. Со стороны обывателя, который об этом ничего не знает, не понимает, как он к этому пришел.

Н. Андрюшаева: Я думаю, художник стремиться к тому, чтобы люди почувствовали тревогу. Чтобы человек испытывал очень сильное чувство тревоги. Возможно, безвекторной, если человек не очень задумывается о том, что происходит вокруг, возможно, векторной тревоги за эту страну. Очевидно, что все мы ее испытываем, а если не испытываем, то у нас большие проблемы. О чем еще может рассуждать художник, живущий в этой стране, как не о том, что он боится. Тревога и страх. Все остальные люди, которым можно противопоставить тех людей, которые выражают тревогу и страх, это люди, которые выражают беспечную радость. Я считаю, что оптимизм в таких условиях, это что-то на уровне самообмана.

Т. Сова: Это все-таки лживо?

Н. Андрюшаева: Нет, тогда нужно задуматься над тем, что такое ложь, что такое, правда. Это приведет нас в непонятные дебри, тем более, что все понимают, что и то и другое полная ерунда.

Т. Сова: В общем, нет ничего незыблемого. Все-таки вернемся к тому, что конкретно ты выражаешь своим творчеством? Поговорим о том, что ты сказала, что ты хочешь выражать, точнее констатировать. Ты не гиперреалист.

Н. Андрюшаева: Нет.

Т. Сова: Ты картины пишешь не в этом жанре, хотя и в нем есть образность. Соответственно можно ли сказать, что ты констатируешь то, что ты видишь, ты все-таки как-то его искажаешь, вносишь что-то свое? Ты же вносишь свою подачу? Ты что-то хочешь этим сказать, а не просто констатируешь, ты хочешь это как-то преподнести с какой-то стороны. Ты все-таки что-то несешь. Что это? Положительная эмоция или это твой взгляд на эту вещь? Что ты несешь зрителю?

Н. Андрюшаева: Понимаешь, дело в том, что даже человек, который берет в руки фотоаппарат, будет искажать то, что он фотографирует. Дашь ты фотоаппарат одному человек, будет один снимок, если дать его в руки другому человеку — снимок будет другой. Это можно заметить даже как одного человека фотографирует несколько людей. Не надо мне ничего говорить о точной передаче цвета и света на картине, что нужно соблюдать правила перспективы и так далее, я считаю, что все это ненужная шелуха, которую нужно отбросить в связи с тем, что у нас имеется техника, с помощью которой мы сможем это отображать, если нам это нужно. Я не уверена в том, что все это существует.

Т. Сова: Обман нашего разума.

Н. Андрюшаева: Можно сказать и так, хотя звучит довольно сомнительно.

Т. Сова: Матрица?

Н. Андрюшаева: Матрица звучит довольно...

Т. Сова: Попсово.

Н. Андрюшаева: Попсовая матрица. Вообще я думаю, что это будет западное искусство, потому что оно построено на попсовой матрице. Попсовая матрица дает отличные деньги, она поставлена на конвейер, она все время движется, она рождается из движений.

Т. Сова: Как ты относишься к Дэмиену Херсту? Напомню, это акула в формальдегиде. Он как раз из тех людей, которые начали продавать вещи за огромные деньги. Самое известное его произведение это акула в формальдегиде, которую он продал шейху за безумные деньги, которая потом в итоге разложилась в этом бассейне. Дальше был огромный скандал. Херст сказал, что он сделает такую же акулу, а шейх заявил, что это уже нельзя считать произведением искусства, это уже копия. Я это к тому, что может это все стало таким нелепым, и этому предается большое значение. Я имею в виду искусство, копиям, не копиям. Стоит ли вообще над этим задумываться?

Н. Андрюшаева: Кому-то интересно задуматься об этом. Те ребята получили много замечательных эмоций.

Т. Сова: И денег.

Н. Андрюшаева: Да, почему бы и нет.

Т. Сова: Если уже тогда от них отталкиваться и переходить к нам, чем все-таки современное российское искусство положительно и принципиально отличается от западного?

Н. Андрюшаева: Абсолютно ничем, потому что художники стараются подражать западным творцам. Понятное дело, что любой нормальный русский человек хочет жить лучше, даже если он художник.

Т. Сова: То есть подражают американцам, потому что хотят жить лучше?

Н. Андрюшаева: Потому что хотят переехать в Америку, поучаствовать в выставках, хотят работать под американского покупателя, под американскую публику. Есть еще один российский рынок в направлении картин, если мы говорим о рынке, это соцреализм, который казалось не может существовать сейчас, который набирает новую популярность.

Т. Сова: Кстати, благодаря Китаю. У них до сих пор коммунизм, у них соцреализм очень интересен.

Н. Андрюшаева: Америка покупает соцреализм. Как за гигантские деньги произведения тех, кто их тогда делал, так и тех, кто сейчас делает.

Т. Сова: Как ты относишься к тому, что делают «Синие носы» или «Митьки»?

Н. Андрюшаева: С некоторыми из них я даже знакома. Почему бы и нет, если это весело. Они получают удовольствие от того, что они делают, следовательно, то, что он делают, чего-то стоит.

Т. Сова: Если это переходит какие-то этические нормы?

Н. Андрюшаева: Искусство — это фантом, его нет. Искусством можно назвать все, что угодно.

Т. Сова: Когда это так пошло? И шокирующее? Я понимаю, что ты достаточно ко всему либерально относишься. Народ сейчас не понимает, что такое искусство.

Н. Андрюшаева: Ты, кажется, сама уже близка к тому, чтобы ответить на свой вопрос, почему искусство в России будет шокирующим. Чем более шокирующим оно будет, тем лучше, потому что русский обыватель, на которого должно быть направлено искусство, с чем я могу поспорить.

Т. Сова: С чем? На кого направлено искусство?

Н. Андрюшаева: Получается, что над этой проблемой бились головами не одно поколение, для кого мы творим. Для тех же самых людей, которые устраивают выставки, потом на них никто не придет. Даже если картина станет популярна, люди, которые на нее смотрят, ничего не поймут. Не лучше ли нам встать у станка, если наше творчество обречено. Я недавно в «Симпсонах» услышала: «Я как будто обдолбанный, мне даже говорить лень». Это полностью характеризует русских людей. Тут уже идет речь об элементарном образовании, люди, которые не умеют задавать вопросы.

Т. Сова: То есть?

Н. Андрюшаева: Они никогда их не задают.

Т. Сова: Да, скорее русскому человеку близко риторическое восклицание или нытье.

Н. Андрюшаева: Да, и главное тихое.

Т. Сова: Все-таки ты считаешь, что в России такое искусство появляется, чтобы растормошить немножко или растормошить себя самого?

Н. Андрюшаева: Себя самого, что толку тормошить, если ты уже растормошенный.

Т. Сова: Мне просто интересно, это делается, чтобы получить хоть какой-то отклик?

Н. Андрюшаева: Чтобы вывести этих людей из спячки, чтобы пробудить в них какие-то эмоции.

Т. Сова: На сколько сейчас отличается женское искусство от мужского? Есть ли какая-то разница?

Н. Андрюшаева: Чуть меньше политических рамок, которые нас сдерживают. Соцреализм в свое время был такими рамками, это не стиль, это именно рамки. Сейчас этого нет, мы можем делать много всего. От ощущения, что у нас появилась эта свобода, мы не знаем, что с ней делать. Женское искусство я наблюдала, пока еще училась, у них более домашнее творчество, более декоративное. У женщин всегда есть такой критерий как красота. У меня в противовес их критерию есть моя версия, такая как красивость. Если посадить женщину и начать рисовать торс Давида, то она начнет с глазок. Мужчины мыслят иначе. Когда женщина занимается около 2-3 лет такой фигней, она начинает делать соответствующие картины. Я не хочу сказать, что это плохо, это очень мило. Я многих знаю, которые рисуют пышнотелых тетенек, которые плывут по небу с рыбками.

Т. Сова: Ты достаточно отвлеченно говорила. Они...они...

Н. Андрюшаева: Я знаю много таких людей, но не хочется называть их имен.

Т. Сова: Я к тому, что ты говоришь отвлеченно от себя, что ты не относишься к этому женскому творчеству?

Н. Андрюшаева: Абсолютно. Я не отношусь и к мужскому.

Т. Сова: Давай поближе как-то. Порассказывай нашим зрителям. Они увидят твои картины, подготовь и к тому, чтобы они правильно поняли. Многое зависит от этого . Хотелось бы тебе, чтобы они их поняли именно так, а не как-то иначе? Может у тебя есть общая направленность, которую бы ты хотела озвучить?

Н. Андрюшаева: Пожалуйста, понимайте меня неправильно. Понимайте меня максимально не так. Я бы хотела, что было именно, как хотят. Звучит довольно попсово.

Т. Сова: Скажи, пожалуйста, насколько ты консерватор в тех, материалах, которые ты используешь? Чем ты пишешь? Маслом или акрилом или фломастером?

Н. Андрюшаева: В зависимости от периода жизни. Где-то лет 6 назад я писала всем сразу. Масляные краски, куски газеты.

Т. Сова: Это все-таки, наверное, женская черта. Это как раз признак женского творчества, нет?

Н. Андрюшаева: Слишком много таких мужчин. Я думаю, что это веяние самого времени. Ты можешь этого не схватить, будь ты мужчиной или женщиной.

Т. Сова: Сейчас к чему ты тяготишь?

Н. Андрюшаева: Очень много лет подряд писала акрилом. Привыкла к нему чертовски. Я думала, что буду рабом акрилом всю жизнь. Но в последнее время меня прорвало, и я стала писать маслом, два месяца после 10-летнего перерыва.

Т. Сова: Ты считаешь, что масло отличается от акрила?

Н. Андрюшаева: Мне захотелось глубине во всех смыслах.

Т. Сова: Ладно, долго мы с тобой растекались мыслью по древу. Приходим к нашим баранам, что такое искусство? Определение от Натальи Андрюшаевой с красным цветом фамилии.

Н. Андрюшаева: Искусство — это фантом, который необходим нам для того, чтобы давать новее смыслы тому, что мы делаем, над, чем мы думаем. Давать возможность восприятию от чего бы то ни было более многовариативным, подтекстным.

Т. Сова: Дорогие мои друзья, замечательный выпуск получился после двух недель. Все эмоции мы выплеснули, которые накопились. Напротив меня была Наталья Андрюшаева. Какого цвета сейчас твоя фамилия в конце выпуска?

Н. Андрюшаева: Сейчас она цвета окись хрома.

Т. Сова: Ух, ты! Вполне весенний цвет. Ладно, ребят, до новых встреч. Счастливо.

Width

Новый вариант плеера:
Старый вариант плеера:

Беседа обо всём с Натальей Андрюшаевой. Молодая художница расскажет о том, что образование ломает художника и как преподаватели «сдирают мясо со студентов».

Сумбурный, насыщенный информацией выпуск, из которого станет наконец ясно, что такое искусство и когда наступит конец света.

Episodes

Comments